Rednews.ru

Подписка

Подписаться на RSS  Подписка RSS

Подпишитесь на рассылку:


Поиск

 

Наш баннер

Rednews.ru

16.06.2013 21:40 | Статьи | Авангард Иванов

НЕОБХОДИМЫЙ ВИКТОР РОЗОВ

ОН ПРИЗНАН как один из крупнейших драматургов ХХ века. Событием советской театральной жизни стала постановка уже самой первой пьесы Виктора Розова «Её друзья» на сцене Центрального детского театра в 1949 году. Спектаклем «Вечно живые» по его пьесе открылся в 1957-м театр «Современник». А фильм «Летят журавли», снятый по его сценарию, был удостоен в 1958 году высшего приза Каннского кинофестиваля «Золотая пальмовая ветвь» и теперь значится среди лучших фильмов мирового кинематографа.
Но Виктор Сергеевич был не только выдающимся русским советским писателем. Он был и настоящим гражданином своего Отечества, великим патриотом. Особенно ярко это проявилось в последние годы его жизни — самое трагическое время для нашей страны. Когда в конце 80-х годов прошлого века он, доброволец Великой Отечественной, понял, какая опасность вновь нависла над Советским Союзом, честный писатель и отважный солдат мужественно встал на его защиту. А потом начинается борьба за Россию — за справедливую власть в стране, за её независимость, за самобытную и великую русскую культуру. Несмотря на преклонный возраст, Виктор Розов остаётся в первых рядах бойцов.
Его страстный публицистический голос, обращённый к соотечественникам, больше всего звучал в эти годы со страниц «Правды», которая стала для него самой главной газетой. Розов и «Правда» — большая тема. Ей и посвятил свою новую книгу обозреватель нашей газеты Виктор Кожемяко, много общавшийся тогда с Виктором Сергеевичем и опубликовавший целый ряд бесед с ним.
Книга под авторским названием «А Розов сказал: «Холуяж!» недавно сдана в издательство «Алгоритм». В нынешнем году, 21 августа, исполнится 100 лет со дня рождения В.С. Розова, и мы надеемся, что к этой знаменательной дате она выйдет. А пока публикуем фрагменты из книги (начало в номере от 12—15 апреля), чтобы читатели по достоинству оценили подвиг писателя-патриота, свершённый им в конце жизни. Сегодня Виктор Розов необходим нам так же, как тогда.
Душою русский и советский
Беседа обозревателя «Правды» Виктора КОЖЕМЯКО с режиссёром Сергеем РОЗОВЫМ, сыном драматурга
В завершение своей книги, посвящённой Виктору Сергеевичу Розову, я решил поместить запись беседы с его сыном Сергеем, состоявшейся в год столетнего юбилея писателя. Чем это продиктовано?
Прежде всего, конечно, тем, что Сергей Викторович, родившийся в 1953 году, много лет прожил рядом с отцом, хорошо знает обстоятельства его жизни почти за полвека, да и биографию в целом. А мне хотелось всё-таки выйти за пределы пятнадцатилетия, ставшего для Виктора Сергеевича последним, когда я сам непосредственно общался с ним, и рассказать о нём читателям несколько шире.
Есть и ещё причины, побудившие меня обратиться к Сергею Розову. Он — режиссёр, то есть человек театральной профессии, поэтому к творчеству отца у него не только сыновнее, но и профессиональное отношение. А кроме того, как я давно понял, они были близки во взглядах не только театральных, но и общественно-политических. Виктор Сергеевич прислушивался к сыну, а иногда на него даже ссылался: «Вот Серёжа говорит…» Словом, есть смысл нам сегодня послушать, что вспоминает и что думает о своём замечательном отце Сергей Викторович Розов.
«против течения»
— Основная цель этой беседы — подробнее познакомить читателей с жизнью выдающегося русского советского писателя Виктора Розова. Однако начать всё же хочу не в биографическом порядке, а с того, что считаю второй кульминацией его жизни. Первой была война, куда он ушёл добровольцем. А второй — смута на рубеже 80—90-х годов прошлого века, когда, в отличие от многих, казалось бы, близких ему деятелей культуры, поддержавших развал Советской страны, он твёрдо встал против. Решительно пошёл поперёк течения, убеждённо поднял свой голос в защиту Советского Союза и вообще духовных советских ценностей. Вы всё это наблюдали, находясь рядом с ним. Как объясняете такую его позицию? Ведь надо прямо сказать, многих его «демократически настроенных» коллег она тогда удивила…
— Вы правы, очень удивила. Конечно же, потому, что в большинстве тот круг людей искусства, с которым он был близок, занял совсем другую позицию. И если страстная защита Советского Союза такими крупными деятелями нашей культуры, как, скажем, Юрий Васильевич Бондарев, была вполне предсказуема, то от отца, именно вследствие определённого литературно-театрального его окружения в течение многих лет, это окружение ждало совсем иного.
И он-то знал про либеральный террор, про «террор общественного мнения» — хотя бы по «Дневнику писателя» Достоевского, который не раз перечитывал и где об этом много сказано. А теперь вот самому пришлось столкнуться.
— Что же так резко развело его с людьми, от которых ещё вчера, казалось, он был неотделим?
— Многое. Но в первую очередь — отношение к Советскому Союзу и Советской власти.
Нельзя сказать, что он не видел недостатков в текущей жизни. Видел, конечно, и писал об этом. Искренне переживал: было немало такого, что ему хотелось улучшить. Но когда вдруг начали расшатывать Советский Союз и возникла угроза демонтажа Советской власти, он воспринял это как катастрофу.
Я запомнил вот что. Поначалу, в связи с нараставшей стихией разрушения, кое-кто обращался к нему чуть ли не с поздравлениями. Дескать, вы так много сил потратили на улучшение системы, критикуя советскую действительность, но мы же понимаем, что не улучшить её вы хотели, а сломать. Он обижался и категорически возражал: нет, не было у меня никакого второго дна, никакого подвоха!
— То есть в отличие, как выяснилось, от многих он был вполне искренним в жизни и творчестве?
— По-моему, такова суть. Лицемерие в любой форме было ему отвратительно. Он рассказывал, например, как однажды, будучи в Америке, встретился с одним из своих учеников по Высшим литературным курсам, который стал эмигрантом. И очень отцу не понравилось, как тот вёл себя. В конце концов сказал ему: «А знаете, в Советском Союзе вы были совершенно другим». Ответ поразил: «Там я всё время притворялся». Тогда у отца вырвалось: «Так, может, вам и здесь надо притворяться?»
— Сам он, я думаю, никогда не смог бы уехать из «этой страны», как выражаются некоторые.

— Ни в коем случае! Он с удовольствием ездил в разные страны, с огромным интересом всё там воспринимал, особенно музеи, выставки, памятники. Но уже довольно скоро начинал тяготиться и рвался домой.
Как ни удивительным может показаться, но во время этих поездок он сумел разглядеть и существо буржуазной демократии, которой некоторые у нас восторгались. Например, рассказывал мне после посещения Франции в конце 60-х годов про такой эпизод. Там как раз должен был проходить референдум по вопросу о том, останется де Голль у власти или нет. Муж переводчицы, которая сопровождала отца, входил в президиум организации типа нашего Союза промышленников и предпринимателей. Так вот, накануне референдума приходит этот человек и говорит жене, а она переводит отцу: «Состоялось заседание — де Голля завтра не будет». Отец с удивлением: «Да как же, народ ещё своего слова не сказал!» А этот представитель корпорации олигархов только рукой махнул: «Ну при чём тут народ…»
— Сильное впечатление это произвело на Виктора Сергеевича?
— Очень сильное. Не единожды к этому возвращался. Политически в тех поездках он оказался, как я понял, гораздо более зрелым, чем даже некоторые люди из партийного аппарата, на кого обрушивалось это западное изобилие и внутренне ломало.
Он видел, что материально там много лучше, чем у нас, но оставался при убеждении: у нашей страны должен быть свой путь. Его не ослепили эти западные витрины и не вскружили ему голову. Помните, как Ельцин облетел статую Свободы в США, насчитал в супермаркете 80 сортов колбасы — и разочаровался в коммунизме.
Отец с презрением к этому отнёсся. Хотя он видел большие их плюсы, но не меньшие минусы тоже видел. Вообще он очень не любил капитализм. Он ведь родился в 1913 году, так что социальной подкоркой отзвуки совсем недавнего русского капитализма ощутил. И абсолютно никакой идеализации российского капиталистического прошлого у него не было. Не мыслил своей жизни без социализма.
А когда начались все эти геральдические дела, раскапывание своих дворянских предков, гербов и т.п., он смеялся над этим: «Что ты кичишься? Ну, допустим, прадедушка у тебя был граф, а сам-то ты что собой представляешь?..» Наверное, сегодня это немодно звучит, но он плохо относился к аристократии. В том числе к российской.
— И к появившейся так называемой элите?
— Да, и к этой «элите» тоже. Скажу прямо: он был в полном смысле слова советский человек (как и я, замечу, ощущал себя советским человеком). Вот сейчас издеваются над тем, что у нас формировалась новая общность людей — советский народ. А ведь это действительно так! И отцу это было неимоверно дорого. Ему даже совершенно не важна была национальность человека, он, всегда чувствуя себя русским, был как дома в любой советской республике и дружеские, братские отношения людей разных национальностей, которые сложились в нашей стране, очень высоко ценил. Когда же их стали рвать, он переживал это трагически. Встал против.
Судьба Родины для него была выше личных благ и спокойствия
— Когда он чётко понял, что над Советским Союзом нависла реальная угроза?
— Помню хорошо: когда было объявлено о референдуме, быть Союзу или нет. Это переполошило и встревожило его невероятно. Я такого даже не ожидал. Мне-то казалось: ну и что особенного? Проведут опрос, люди в большинстве выскажутся за Союз. А он необычно горячился: «Как ты не понимаешь, есть в жизни такое, что никак нельзя даже ставить под сомнение!..»
После уж я услышал термин: детабуирование. То есть снятие запрета с того, на чём было наложено табу. И понял, насколько глубже меня отец смотрел.
Он даже пытался Горбачёва отговорить. Дело в том, что какое-то время, около года, Горбачёв его к себе приближал. Это после поездки в Японию, когда отец был включён в состав делегации. Так вот, он убеждал Горбачёва, что какими бы ни были результаты референдума, уже сам факт его проведения будет страшным ударом по Советскому Союзу.
— А теперь-то мы знаем, что Михаилу Сергеевичу скорее всего и нужен был такой удар, и чем страшнее, тем лучше.
— Позже, в 1993-м, точно так же отец пытался предотвратить кровавую развязку с Верховным Советом. Был абсолютно вне себя, звонил кому-то, писал. Всё понапрасну…
— Не понапрасну было, что он свою позицию и свой гражданский темперамент в те годы проявил публично. Во-первых, спас таким образом честь русской интеллигенции, которая основательно себя замарала. А во-вторых, многим помог лучше понять, что происходит.
— Он, конечно, и сам понял далеко не сразу. Так называемую перестройку приветствовал и Горбачёва вначале поддерживал. Считал, что какие-то перемены определённо нужны. Но когда всё стало принимать негативный, разрушительный оборот, он, что называется, упёрся. Причём у него был такой характер: если уж он упирался, то очень твёрдо — переубедить его было невозможно. Скажем, никто не мог ему внушить, что при Советской власти был только ужас и Советский Союз — это ужасно…
Знаете, на него не действовал медицинский гипноз: это впервые выяснилось, когда в 50-х годах он перенёс инфаркт. И вот так же не действовал на него гипноз социальный.
— Меня в то критическое время привлекли к нему именно это его самостояние, независимость и твёрдость выношенных, выстраданных убеждений, что резко отличалось от поверхностного и угоднического конформизма многих крикливых «творческих интеллигентов».
— Вы верно связали его поведение в эти годы с тем, как проявил он себя в 41-м: доброволец, ополчение, тяжёлое ранение. Как совершенно искренне, убеждённо и мужественно шёл он на защиту Родины тогда, так и теперь, через много десятилетий, стал яростно защищать свою любимую Родину — Советский Союз.
— Однако многим из тех, кто ещё вчера был с ним близок, это очень не понравилось! Так же ведь? Вот вы рассказывали мне про театральную критикессу, которая заявила: дескать, вы не понимаете, Виктор Сергеевич, что противопоставляете себя большинству…
— Такое было не раз. Он этой критикессе при мне ответил: «А я вот сегодня стоял в магазине в очереди за молоком, и незнакомая женщина мне сказала: «Вы Виктор Сергеевич Розов? Спасибо вам большое, вы ведь один правду говорите о том, что происходит».
Какое-то время тогда ему ещё давали слово на телевидении, поэтому люди узнавали его в лицо. Но он довольно скоро встал на позицию резкого, полного неприятия этих капиталистических реформ и того, что вело к развалу Советского Союза, и трибуны, кроме «Правды», почти всюду стали его лишать.
— Однако в 1993-м на встречу Ельцина с интеллигенцией в Бетховенском зале всё-таки пригласили?
— Да, пригласили. Может, какая-то надежда у них была, что удастся его повернуть. А ему там физически плохо стало. Он просто задыхаться начал от того, что кричали вокруг. Помните? Знаменитый пианист: «Канделябрами их, Борис Николаевич, канделябрами!» Но канделябров, видимо, не оказалось — были танки. Ну и пошли в ход.
Эти люди уже поняли, что очень много может перепасть им от новой власти. Не какие-то цэковские спецпайки — куски куда жирнее. Собственность! Так что знали, ради чего стараться. У отца же это вызвало глубокое негодование. И при всей своей сдержанности, тактичности он отреагировал сразу: «Холуяж!» Заявил после этой встречи, что не видел и не слышал такого ни при Сталине, ни при Хрущёве, ни при Брежневе. То есть сказал правду и сказал прямо, без обиняков.
— Я часто думаю: а мог бы он в те годы повести себя иначе? Всё же возраст, инвалидность, болезни, а он вместо спокойной жизни навлекает на себя горы неприятностей…
— Уверен, иного не могло быть. Я уже сказал вам про главное в его убеждениях и в характере. А особенно надо учесть, что для него любовь к Родине вовсе не была какой-то декларацией «на публику». Это было глубоко внутреннее, но очень сильное чувство, которое владело и двигало им, заставляло страдать, диктовало решительные слова и поступки.
Я вот говорил, как он болел за Советский Союз и за всё советское. Но тогда же, и не менее активно, он начал выступать в защиту русских — русского характера, русской души, русской культуры. А почему? Это опять-таки стало реакцией на атаку так называемого общественного мнения, когда пошла волна издевательств: будто всё русское — это, как теперь говорят, отстой, чуть ли не уродливое отклонение мировой цивилизации.
— Да, уж такое, Почему пошёл как я понял, он принять не мог.
— Возмущался страшно каждым подобным выпадом! Суть в том, что душою он был русский и советский вместе. Всегда. Это в нём не противостояло, как в некоторых, он не видел и не допускал здесь никакого противопоставления.
— Мне понятно: в органическом единстве — интернационализм и патриотизм. Ведь интернационализм — это вовсе не космополитизм, который правильно назван безродным. Это, в конце концов, проявление той самой всемирной отзывчивости русской души, которую Достоевский выделял в Пушкине. А вот сценарист Аркадий Инин позволил себе в газете назвать Розова… русским нацистом. И ведь не он один так бил по солдату Великой Отечественной! Наверное, вы тоже были свидетелем этих ударов?
— Увы. Не только в газетах и по телевидению. Домой звонили. Конечно, не называясь. Но при том как оскорбляли его!
— Переживал сильно?
— Естественно, было неприятно. Однако у него за большую жизнь уже выработался определённый иммунитет на несправедливые выпады. Ну а самое главное, он был убеждён в своей правоте, и столкнуть его с твёрдой убеждённости, как я уже говорил, было невозможно.
Далее >>>


blog comments powered by Disqus
blog comments powered by Disqus
Rambler's Top100 Яндекс.Метрика TopList